О конопатой девчонке в конце заметки, а рассказать я хочу о Михаиле Александровиче Шифрине. 1979 год. Гомельский машиностроительный техникум. Или, как все его называли, «Машинка». Дисциплина «Охрана труда» скучна и необязательна. Это как не олимпийский вид спорта. Но нам повезло. Давал нам сию премудрость очень неординарный человек. Михаил Александрович Шифрин.

 

Пытался найти о нем хоть какую-нибудь информацию в Интернете. К сожалению, почти ноль. Единственное упоминание: «Почтовые марки Республики Беларусь». Каталог / М. С. Шифрин. ― Минск, 1995. И еще: в 75-м на филателистической выставке в Вильнюсе коллекция Шифрина «Мой друг собака» получила приз.

Первая марка суверенной Беларуси

С удивлением узнал, что на самом деле не Михаил Александрович, а Михаил Санович. Впрочем, меня это не сильно поразило. В семидесятые евреи пытались скрывать свои, не очень вписывающиеся в стройный ряд советской действительности, имена. Друг юности, незабвенный Леня Межберг, по всем документам, паспорту, военному билету, был Леонидом Львовичем, а при призыве в СА, раскопали, что он Леонид Лейбович. Был скандал. Оказывается, что Ефим Шифрин, один из немногих российских юмористов, которого я люблю, вовсе не Ефим, а Нахим. Суета сует. Лейбовича и Нахима я все равно люблю. Правда, Лейбовича намного больше.

 

Вернемся к охране труда. Часов на этот предмет отводилось немного, но мы эту пару ждали. Михаил Александрович, да простят меня его родственники, он для меня Александрович, хотя Санович и круче и интереснее, 90 минут урока распределял так: 10 мин. опрос, 10 мин. – предмет, 70 мин. – за жизнь.

Да и охрану труда он преподносил,  как истории из  жизни. Вот ничего не помню из «Допуски и посадки», а пример Шифрина о поражении электрическим током помню до сих пор.

 

Двое работяг шли по территории завода. Видимо, была какая-то авария, обрыв кабеля. Электрики смотали провод в колечко, но обесточить, как водится, забыли. Дунул ветер, колечко упало и, закон жанра, хомутом приземлилось на плечи одного пролетария. Шок. Конвульсии. Товарищ схватил палку и ею пытался перерубить кабель. Не удалось. Друг погиб. Правда, не от электрического тока, а от удушения.

 

Педагог – это призвание. Наверное, Шифрин, для ортодоксов педагогики, это антипример. Но я помню его уроки, помню его, а другие выветрились из памяти. Был еще в 40-й школе учитель физики. Кожемякин, имя забылось. Он рассказывал нам о Японии, об Англии; книги Овчинникова «Корни дуба» и «Ветка сакуры» мы читали запоем именно после его уроков. Девчата, для которых футбол был просто дурацкая беготня, раскрыв рот слушали его вольный пересказ книги Численко «Пеле, Гарринча, футбол». А что говорить о нас, мальчишках? И физику мы знали не плохо – не хотелось огорчать Учителя, которого любили.

 

Михаил Александрович был председателем Гомельского общества филателистов, вскользь упоминал, что прошел сталинские лагеря по 58-й, но об этом не распространялся, как мы ни просили. На одном из уроков рассказал, что однажды в поезде ночь на пролет играл в слова с московским профессором филологии и обыграл его. С трудом, но сделал. На скучных уроках мы часто играли в «морской бой», слова, виселицу. Рыжий, в миру Коля Сергиенко, и я, в группе были признанными авторитетами по игре в слова. Кто-то предложил сыграть, Михаил Александрович согласился. Теперь каждый урок начинался по одному сценарию: «Здравствуйте. Группа, предлагайте слово, а мы с Дмитриевым и Сергиенко сразимся». На слово давалось десять минут, мы играли вдвоем, Шифрин один. Обычно он нас обыгрывал слов на 10-15, но было очень интересно. Характерно, что пока мы играли, в аудитории стояла тишина звенящая. Решили мы сжульничать: взяли слово, недели две его обсасывали, придумали, наверное, все варианты, включая даже «йота» (я помню!). Очередной урок начался как обычно: «Группа, будьте добры, слово». Володя Ермолинский поднял руку: «Михаил Александрович, как Вам слово «надстройка»? Обыграли мы его слов на тридцать. Разбудили зверя.

 

Больше в слова мы не играли. Сменилась традиция. Теперь в начале урока Михаил Александрович вызывал нас по очереди к доске. Как бы мы ни готовились, финал был один – два балла. Я мог отбарабанить весь материал, Шифрин не слушал, в конце, ехидно улыбнувшись, спрашивал: «Вы закончили? А теперь скажите, кто написал эту музыку. Он насвистывал музыкальный фрагмент, несколько секунд ждал ответа, потом делал печальную мину: «Этюд номер восемь. Ференц Лист. А вам, к сожалению, два».

 

В конце семестра у меня собралось шесть двоек, у Рыжего – восемь. Предстоял экзамен, причем в сессии он был последним. И у Рыжего и у меня было уже за семестр по три «тройки», стипендия давалась за три «тройки», за четыре – уже нет. Шансов получить четверку по охране труда не было, поэтому со стипендией мы мысленно уже попрощались, приготовились к долгому процессу пересдачи с двойки на тройку.

 

И вот экзамен. Михаил Александрович вышел в коридор, пожелал всем удачной сдачи, уже уходя обронил: «Сергиенко, Дмитриев – последние».

Группа сдавала. Оценки были адекватные, практически по итогам второго семестра третьего курса. Сдали все. И вот, как на Галгофу, были приглашены мы – Сережа Дмитриев и Коля Сергиенко.

 

Надо сказать, что к сессии мы готовились достаточно необычно. День гуляли, спали, а ночь с 12 до 8 утра готовились. Причем эта система работала все четыре года обучения в Машинке. Именно так, с большой буквы.  С той поры у меня самое впечатляющее воспоминание: шестилитровая кастрюля котлет от Галины Александровны, мамы Рыжего, и баночка хрена от его отца. Светлая им память.

 

Об экзамене. К часу дня все освободились. В коридоре остались лишь мы вдвоем. Нас пригласили. Михаил Александрович, уже уставший, произнес монолог: «Ну что, коллеги, долго я ждал встречи с вами. Вы что предпочитаете, ответ по билету или партию в слова?» Конечно, мы выбрали слова. Шифрин предложил, что играет каждый с каждым, и слово он выбирает сам. Выбора не было, играем.

 

Я проиграл три слова, Рыжий сыграл вничью. Шифрин был удовлетворен, или отомщен. Мы выдохнули. «Давайте ваши зачетки. Дмитриеву – четыре. Сергиенко:  за неуважение – три. В коридоре в обоих зачетках красовались две гордые четверки.

 

Как обещано о конопатой девчонке. На вечерах в Машинке играл наш ансамбль. Руководил им Марк Давыдович Карасик. Не знаю, насколько это правда, поговаривали, что он был в первом составе «Сябров». Да это и не важно. То, что мы пели даже на танцах, было действительно образчиком искусства. Он так разлаживал голоса, что, даже при  всем нашем несовершенстве, это было нечто.

 

К сожалению, в исполнении «Машинки» я не могу вам представить эту песню. Поэтому, встречайте: «Лейся, песня». «Конопатая девчонка».

 

Конопатая девчонка

Конопатая девчонка: 4 комментария

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *